Фотография, точка отсчета

Я хочу показаться тебе вновь 16-летней
девочкой, наверное, где-то в северной столице,
на фоне собора и еще каких-то незначимых лиц,
с распущенными волосами, длинными и улыбкой.
Моя развивающаяся на ветру прическа,
твой ровный пробор на темном и тонком шелке.
Мы в точке отсчета. Не было ничего до.
Не было пока и ничего после.
Этот несуществующий снимок
никогда не лежал у меня на столе,
не стоял на полке, не был приклеен в альбомы.
Он в области третьего глаза, за перегородкой лба,
где сходятся мысли в одну темную, мерцающую точку.
Отсчитывая назад десяток лет, я как никогда чиста.
Стирается след чужих и ненужных, легко заменимых побед.
Ты все еще тот же, мы снова свободны, вернувшись сюда.
Не идеализируй,- во мне столько же недостатков,
сколько рук у индусских богинь Лакшми и Сарасвати.
Ты говоришь, что я объединяю в себе небо и землю.
Пока я знаю, что у меня просто проблемы с бытом.
Но я еще попадаю в чьи-то анналы, исторические отрезки.
Хотя уже можно просто найти в электронном варианте
и оплатить по «безналу». Мне все равно,
мне лишь бы до вас добраться, в спешке.
3 апреля 2013
Париж

(no subject)

Россия отметилась на моей летней карте пятью точками: Москва, Нижний Новгород, Казань, Елабуга, Набережные Челны.
Москва, настырная и просторная, звонкая, долгая... Она останется во мне бедным скромным дедушкой с потрепанным чемоданчиком, просящим накормить его в церквочки у Красной площади:
-       Можно у вас здесь покушать?..
-       Нет.
-       Почему же нет? Вы же здесь сами кушаете... Вот и меня можно накормить. Это же церковь... Я вот и в Москву приехал... Она такая большая!

И другой ее стороной, горящей всеми огнями золоченого солнца, но ледяной на ощупь. Это та Москва, где к ночи слетается весь блеск и мишура столицы. Безостановочно несущаяся вскачь, ненасытная, с горящими глазами и, как полагается, с холодными сердцами. Дурманящие коктейли пленительно искрятся в тонких высоких бокалах. Шелк чуть тронутых загаром экзотических курортов бесконечных ног, утопающих в длинных юбках, переходит в каблуки почти неприличной высоты.
По сравнению с укоренившейся Европой, морщинистой и уже заскучавшей самой с собой, Россия подобна младенцу. Только народившемуся, открывающему для себя блага капиталистического мира, уже вызубренного и выеденного до сердцевины на Западе. Хромающая, сведенная до минимума демократия. Переходное состояние. От мутного прошлого к не менее неопределенному будущему. Здесь и сейчас можно все. Нужно только успеть ухватить как можно скорее и больше. То, что нам так долго не давали. Здесь бардак, хаос, но очень интересно. Смена эпох, уникальный период умирания и рождения. Люди, у которых наконец-то появилась колбаса в холодильнике, поднимают головы. Не только буржуазно-креативный класс. Появляется время думать. Не только о том, как элементарно выжить до завтра и дотянуть до зарплаты. Но обратить свой взгляд чуть дальше, чем свой тесный мирок двушки в спальном районе.
России катастрофически не хватает традиции социальных, (гео)политических дебатов. А где вы найдете здесь качественную международную журналистику? Во Франции две трети семейной трапезы проходит за воодушевленным спором «правых» и «левых». Горячо обсуждаются последние события не только местной ленты новостей, но и глобальной. Люди открыты миру, с искренним интересом и участием следят за всеми перипетиями, к примеру, арабских революций. В том числе и за Россией. Проблемы богатых, скажете вы. Может быть. Или необходимая роскошь оторваться от повседневных насущных проблем, выйти за границу удушающего кружка семьи, размер которой у нас чаще всего сведен к минимуму. Во Франции семьи многодетны. Трапезы шумны. Гости часты и доброжеланны. Люди любят светские выходы и дружеские посиделки. Беседа соответственно тоже светская и зачастую полая. Практически не существует понятия разговоров на кухне, за душу. Выплакаться в жилетку никому не получится. На «са ва?» нужно бодро отвечать «са ва!», потому что вас просто никто не поймет. Да и от вас не ждет никто другого ответа.
Провинция. Картинка начинает портиться уже на подъездах к Нижнему Новгороду. Где его былое величье! Или просто я стала смотреть на все другими, новыми глазами. Выступает углами беднота, разруха, заброшенность, пьянство. И даже не спасает великолепие слившихся в одну рек Волги и Оки. Там много тех, кто точно живет в отдельной стране, а это – целая Россия. Именно они думают, как бы их не одурачил врач и не назначил дешевую пустышку на очередном бесполезном приеме, а не о том, как изменить мир. Казань - вычищенная, глянцевая, такая же фальшивая, как и ее олимпиада. Очень красивый фасад, мультикультурный, исторический, но бутафорский. Не верю! Елабуга и Набережные Челны. Один спокойный и провинциальный, сохранивший дореволюционный шарм купеческих домов. Другой – молодой, промышленный, бодрый. Теплится надежда. Молодые. Они думают, чувствуют, открывают для себя мир. В более или менее крупных городах, конечно. А деревни, такие как Русские Кирмени, вымирают, пустеют. Молодежь перебирается в города, где есть работа. Хочется верить, что участь динозавров нас все-таки не настигнет. Са ва!

 

Russie

Je suis revenue de la Russie étonnée, émerveillée, tergiversée. La Russie laisse perplexe, pensif, contemplatif, nostalgique, sentimental, furieux, - tout sauf indiffèrent. Chaque jour je découvrais tout le spectre de sentiments, en passant de l’amour le plus profond et sincère à la colère le plus invraisemblable et refoulée. Elle rend malade, accro, humilié et humble, apitoyé. Elle laisse sans armes, capitulé, défait de tout le superficiel de la civilisation, de tous les habitudes, de tout ce que l’on savait de la vie. Mélange étrange de la honte et de la fierté, de la décadence et de la majesté, de la vulgarité et de la distinction. Cocktail diabolique de larmes le plus amères et de rires le plus fous. Pays pitoyable et grandiose. Miséreux et abondant à l’outrance, à la saturation de richesses.
L’avion pour Moscou. Le désert d’avenues immenses, hauteur écrasante des bâtiments et monuments. Sensation de toute-puissance et de splendeur. Tout semble énorme, démesuré par rapport à la petitesse de l’Europe de poupée. Les trains pour Nijni Novgorod et Kazan. Les voitures pour la province tatare, terre d’adoption de ma famille du côté maternel, venue de l’Oural, installée dans une nouvelle ville industrielle. Voyage à Elabouga, ville paisible qui a conservé tout le charme d’une petite ville provinciale d’autrefois, ville natale du peintre de la nature russe Ivan Chichkine et le dernier refuge de la poétesse persécutée par les bolcheviks Marina Tsvetaeva. L’étendue de la surface des eaux de Volga et Kama, vues à couper le souffle, vertige, vent dans le visage, poumons remplis d’air frais, grandeur, infini…
La Russie des coupoles bleues et dorées est une catharsis. Elle se donne toute entière à son spectateur. Toujours très marquée par le temps et son histoire, ne pouvant pas se débarrasser de son passé, ne voulant pas, elle est figée dans la forêt millénaire de ses fossiles, dans la folie ancestrale. C’est un pays où les gens font toujours un signe de croix quand un coup de tonnerre éclate. Elle se laisse haïr, aimer, porter par le vent et le hasard, par le fameux avos'. Elle ne se laisse pas oublier. Elle donne envie de la secouer dans son sommeil, de la sortir de la nuit des temps, de l’embrasser, de la serrer dans les bras, de la puiser ou de l’écraser, de l’appréhender, de la consoler. Elle donne toutes les envies les plus contradictoires, sauf une, - de l’oublier. Entre toutes les envies qu’elle inspire, la plus grande est de la retrouver encore.

Elabuga

Город N. Россия – Франция и обратно

Дни становились все длиннее, тягучее и томительнее. В воздухе плавало тяжелое ожидание. Солнце выкатывалось огромным горящим шаром на востоке, проходило через все окна зала, а вечером медленно заходило в спальне. Здесь, почти в самой западной точке Европы, на перевале с весны на лето, дни бесконечно длинны. Темнеет часов в 11 вечера. Страшно представить, но, наверное, 21 июня наступят белые ночи. Да, уже некуда дальше отступать на запад. Дальше – только океан. И другой берег Атлантики, конечно, Штаты, но это уже другое полушарие. Кстати, французы говорят, что лето наступает в день солнцестояния – 21-го июня, а не 1-го, как у нас. То есть то, что до 21-го, - всего лишь весна. По-моему, лето все-таки – это уже томление майского теплого воздуха, первые шаги разморенного июня, предвкушение, встреча... А после 21-го лето как бы переваливает за половину, достигает кульминации, капитулирует, пахнет чем-то уходящим и щемящим, как зрелая бальзаковская красота.
Наверное, город в самой западной точке должен быть именно таким. Нант вальяжно растянулся с востока на запад на Луаре. ЛУ-А-РА... Именно так начиналась набоковская «Лолита». «ЛО-ЛИ-ТА...», - смаковал слоги столь желанного имени рассказчик. И на русском, и на английском это звучит одинаково мелодично. Очень певучие имена. Как Лолиту, я вижу Луару как бы растянувшуюся на солнце, переливаясь от сознания своей красоты и желанности. Жеманная, чуть неприличная красавица. Отчаянно юная и, между тем, уже старая всеми страстными взглядами, пьяная своим успехом и молодостью. НА-НТ... «А» произносится по-французски в нос, тоже как бы нараспев. Несомненно, это что-то уже мужское, поддавшееся очарованию Луары, которая нежно, но крепко окольцовывает его своими рукавами. Слияние женского и мужского. Луары и Нанта. Нежная сила водной стихии. Ее устье-эстуарий неподалеку, в соседнем Сен-Назере, где она впадает в воды океана. Нант – в прошлом порт и корабельные верфи, а еще город, где родился Жюль Верн.

Нант – это прежде всего контрасты. Извечное противостояние востока и запада, мяса и рыбы, суши и воды. Город как бы вбирает в себя всю воду, пресную и соленую, мертвую и живую. Он живет на реке и с рекой, в его архитектуру и топографию прочно вписались изгибы Луары и ее притоков: Эрдр, Сенс, Шезин... Но, конечно, это Луара – королева, а остальные только подданные ее величию. Она прорезает почти всю Францию, деля ее на две половины, и впадает в Атлантику. Долина Луары плодородна на замки и виноградники. Вины луарских берегов тонки на вкус и цвет, как и сама Луара, и известны во всем мире. Это сухие и полусухие белые вина, розе, игристые и легкие красные: Мускаде, Сансер, Вуврэ, Каберне... Эти вина распивали сами короли и королевы. Виноградники растут на солнечных берегах Луары и ее притоков, в почвах, сотканных из песчаника и ракушечника, пропитанных солью и морем. Да, ведь рядом Геранда, известная на всю Францию морской солью, которую кристаллизуют из воды на солнце и ветру, в специальных земляных бассейнах, превращая на время местность в белесые заводи. Здесь очень умеренный климат, в июле средняя температура 17 градусов, а в январе 8. Зимы здесь, как и полагается, ветряные, влажные и дождливые. Почва дает фрукты, виноград, а море - морские фрукты. Морепродукты – сокровища морских глубин. Прохладные устрицы, освежающие солоноватым вкусом и брызгами лимона, черные мидии, великолепные под винным или кремовым соусом, разнообразные моллюски, утонченные лангусты, дутые крабы, до неприличности буржуйские омары... И, конечно, рыбное изобилие: нежные дорады, жемчужно-серые сибасы, розоватые форели... Вода живительна и плодородна, как почва. Но по закону контрастов, рядом с живой водой – мертвая. Та, что окружает замок бретонских герцогов. Эта вода стоячая, затхлая. Это прошлое, история. То, что тянет вниз.
Нант – это противостояние истории и современности, а еще буржуазии и рабочих. Нант – исторически очень буржуазный город, разбогатевший, в особенности вместе с Гавром и Бордо, на торговле рабами, так называемой «треугольно торговле». С XVI по XIX век города-порты отправляли судна, нагруженные рабами, купленными в странах Африки. Бывший мэр Жан-Марк Айро год назад возвел мемориал, посвященный отмене рабства, как бы пытаясь примирить историю с таким неприглядным прошлым. От него осталась роскошная архитектура, которая соседствует, по принципу контраста, с набережной Фос, запруженной подозрительными забегаловками и девушками, ждущими случайных моряков. Недаром набережную в народе называют не Фос, а «фес», то есть место, что пониже спины. Классическая архитектура дополняется еще и ультрасовременными креативными кварталами, как Иль де Нант – островом прямо в самом сердце города, вытянутым, словно туловище рыбы. Это такое пространство для экспериментов современных архитекторов и дизайнеров, выписанных, кстати сказать, чаще всего из Парижа. Это самая индустриальная часть города. Здесь раньше располагались корабельные верфи, выпускающие судна и подводные лодки. Первая лодка была спущена на воду в конце XVIII века, последняя – 25 лет назад. Сейчас корабельная промышленность переместилась в соседний Сен-Назер. Нант – это город, который хранит свое прошлое. История въелась в его орнамент. Так, Иль де Нант сохранил рельсы, по которым спускали на воду новехонькие судна, и даже огромные подъемные краны. Теперь вся эта промышленная компонента органично вписывается в креативный квартал. В старых индустриальных ангарах – галереи, кафе, рестораны, бары, клубы...
На Антильской набережной (quai des Antilles), вытянутой как стрела на оконечности Иль де Нант, где обосновались экзотические кафе в длинной цепи ангаров, накрывает ощущение зала ожидания или взлетной полосы, устремленной в небо. Над головой на самом деле периодически пролетают самолеты – недалеко аэропорт. Да и весь город сам как одна большая взлетная полоса, того и глядишь расправит крылья-рукава и взмоет ввысь. Город-порт. Город-аэропорт. Место встречи, зал ожидания. Или пересадочный пункт, транзит. Точка отправления. Неслучайно Нант – один из самых больших центров по приему мигрантов. Так, только что вышедшие из самолетов рейсами из стран Африки, Азии, Магриба, заморских владений Франции, Кавказа или Восточной Европы, они смотрят на этот город как на огромный зал ожидания, пересадочный пункт, аэропорт. Многие остаются, а многие ждут, когда их отправят дальше, в Париж, Страсбург, Ниццу, Монпелье, Тулузу, Марсель, Лион...
Помимо реки, город окольцован трамвайными линиями. Эти две особенности отбрасывают меня далеко в детство. Наверное, поэтому город стал быстро знакомым, простым и понятным, как старый хороший приятель, свой в доску, перед которым не нужно что-то разыгрывать и стараться казаться лучше. Пешеходный центр и звенящие трамваи – это такой колокольчик из детства. А еще эта река, особенно если отойти немного от центра, слегка растрепанная, с неприбранными берегами, заросшими травой, плакучей ивой и бурьяном, - до боли знакомый среднерусский пейзаж, где-то между Волгой и Камой. Как и все провинциальные крупные города, Нант немножко сонный в жаркий летний день, оживленный в теплую летнюю ночь милыми террасами и беззаботными студентами.
Если сравнивать Нант со столицами, в которых мне довелось пожить, это такая уменьшенная копия Парижа, его модель, с таким же составом культурно-развлекательной программы, но в более концентрированном варианте, из-за меньшего размера. Но проще, свой парень, pas de chichi, как говорят французы, то есть без ненужных заковырок. С теми же пустыми разговорами, естественно, но в меньшей степени страдающий столичным снобизмом. Но Нант, как мало от тебя в Москве! Стрелки часов неуклонно движутся вперед, приближая меня к той дате, когда я вновь увижу когда-то покинутую столицу. Кровавая, златоглавая, разрезающая своими звездами небо, она живет и, кажется, набирает мощь? Изменился ли твой облик за эти годы? Уверена, что да. Меня пугают рассказами о юных кровожадных созданиях, измеряющих взглядом с ног до головы и оценивающих по качеству маникюра и марки сумки или сапог. Они ходят на афтепати и афтеворки в какие-то свои закрытые миры. У них своя Москва и свои цели в ней. Горький привкус за твою судьбу перебивается желанием увидеться вновь. Память в особенности выхватывает только какие-то отрывки, картинки, имена, названия и высвечивает их перед глазами. Сердце ёкает, если кто-то произносит невзначай, к примеру, «Солянка», «Покровка» или, еще хуже, «Неглинная». И я как тот любовник, что старается заставить собеседника всеми правдами и неправдами произнести еще раз желанное имя, дабы усладить им слух и больное воображение. Благо, что живем мы в эпоху, когда между нами протянуты невидимые нити. Оставленные местности посылают сигналы, и я их ловлю в свои открытые окна с каждым пролетающим мимо самолетом.
У каждого есть своя взлетная полоса и крылья, и корни, что тянут назад. Их не изъять и не вывести никакими побегами. В каждом взлете есть свое возвращение, потому что в итоге мы все равно остаемся только с самим собой и возвращаемся каждый раз к самому себе. Как говорил Виан, люди не меняются, меняются только вещи.

20.06.13 10:30

Для "Русского Журнала"

nin

Горько-сладкая свобода изгнания

Во французском языке есть такое слово exil. Русский эквивалент «изгнания» в полной мере отражает только один смысл, одну грань перевода, то есть принудительный отъезд. Вторая же — эмиграция по собственной воле — остается в тени, смысл этот не передан до конца, либо частично утрачен.

Концепта самоизгнания, выраженного одним словом, как такового в русском языке не существует, за исключением, пожалуй, эмиграции, но она также имеет скорее лишь один оттенок — перемещения, а не состояния и условий, как в случае с изгнанием.

В свете событий, происходящих с нашей страной и людьми в ней, хочется упомянуть еще так называемую «внутреннюю эмиграцию» как состояние ухода внутрь себя. В данном случае, от чего эмигрирует человек? От не устраивающего политического режима? Или от самого себя?

***

На свадьбе в Париже было много тостов. Здесь это называется discours, то есть «речь». Без поднятых/разбитых бокалов, естественно. А также без пьянок, драк и прочей свадебной атрибутики. Был один тост от друзей, идея которого заключалась в придумывании по первым буквам алфавита слов, которые, по их мнению, подходят нашей франко-русской паре. Называли и верность, и любовь, и дружбу, а вот на букву «е» нам досталось étranger, то есть «иностранец», чужой. Много было сказано о том, что мы все в какой-то мере иностранцы по отношению ко второй половине. Каждой паре, независимо от национальной принадлежности, предстоит узнавать друг друга, подделывать под себя. Либо привыкать, стирать, либо культивировать различия.
Но истинный смысл от меня не ускользнул. По сути, я навсегда останусь иностранкой, даже после сведенного на ноль акцента, вытертой из паспорта девичьей фамилии и приобретенным французским шиком с помощью всех тряпок, купленных в «Галери Лафайет». Потому что иностранец — это не временное явление, а диагноз или состояние души. Поэтому и на меня всегда будут смотреть как на экзотический вид в зоопарке, с опаской и непреодолимым любопытством поглощая каждое слово, с плохо прикрытым удовольствием улавливая акцент.
Был еще тост от родителей, где красным курсивом проходило слово séparation — как отделение, отрыв от корней. В моем гороскопе есть змееносец, то есть тот, кто переступает через свою карму, кто сжигает за собой мосты, но постоянно восстает из пепла, самовозрождаясь.
Замечательный венгерский писатель Шандор Мараи, покончивший жизнь самоубийством в эмиграции в Калифорнии, антифашист, антикоммунист и антитоталитарист, долгое время находившийся под запретом у себя на родине, романы которого до сих пор не переведены на русский язык, очень хорошо пишет в «Чудо Сан-Дженнаро» об изгнании.
Его персонаж, пересекая Европу, углубляясь все дальше на запад, становится апатридом, человеком без гражданства. В своем бегстве он поэтапно сбрасывает с себя признаки какой-либо национальной принадлежности — начиная со стертых родных акцентов над именем в международном паспорте и заканчивая растворением личности на неопределенной границе мировых морей и континентов.
Французский философ Жан-Люк Нанси в своем эссе «L'Intrus», не переведенном на русский язык, говорит, что иностранцем можно быть по отношению к самому себе, например, когда больному вживляют новый орган, и он чувствует, что является чужим самому себе. Вот эта чуждость проявляется еще и тогда, когда человек, лишившись либо отказавшись от своей первой личности, начинает строить вторую, постепенно вживляясь в нее, с чистого листа.
И действительно, любой эмигрант, скорее всего, сталкивается с этим явлением, которое очень часто начинает проявляться в бытовых деталях, например, в поиске работы, в результате которого он чаще всего занимается делом, которое, будучи у себя на родине, даже не мог для себя помыслить. А еще язык, чужой, который даже при совершенном владении создает непреодолимую дистанцию между иностранцем и окружающим миром. Подлинное глубинное понимание кажется недостижимым, заменяется суррогатом искусственно созданного какого-то межъязыкового диалекта.
Создается дистанция и по отношению к самому себе, так как происходит формирование совершенной новой и незнакомой личности, говорящей на чужом языке и жертвенно отказывающейся заниматься тем, для чего она, собственно, была предназначена. То есть такой разрыв со своей внутренней первичной идентификацией. Это серьезные жертвы, на которые нужно решиться либо нет. Но они не единственные, что является недешевой ценой видимой свободы.
Индивидуальная история вписывается в общий контекст, отражает настрой эпохи. Так моя личная история вписывается в общий отрыв от корней, их утерю, утрату и невозрождение традиций. Одним из ключей успеха Европы является, на мой взгляд, гармоничное слияние прошлого и современности, такая способность сохранить то, что было создано раньше, модернизировав его, не проходя через полное разрушение.
Современную Россию характеризует сосуществование двух экстремальных противоположностей — тех, кто застрял в дореволюционной — на выбор — советской России. Как мой отец, с гордостью показывающий мне часы своего отца, которые так и идут по советскому времени, чтущий царя-батюшку. И другие — те, кто прошел по головам, стерев из памяти и из прошлого опыт предков. Память во мне была уже стерта до меня и за меня. Подсознательное внутреннее несогласие с этим актом ведет к добровольному изгнанию, в котором, таким образом, есть что-то одновременно от свободы, но и принуждения.
Я вместе с моим поколением нахожусь в пьяной левитации от невесомости, подвешенности и кундеровской «невыносимой легкости» перемещения из пространств и реальностей с горько-сладким привкусом свободы изгнания из бывшего раньше моим мира и из меня самой. И внедрение в какую-то новую, чужую оболочку, в которой я пока только учусь жить.

Для "Русского Очевидца"

nin

Белый шум

Я уже не боюсь тебя потерять.
В этом белом шуме ты мой маяк.
Наши пути пересекаются, но куль-де-сак.
Все те вопросы, что я не успела тебе задать.

Глупец, перевёрнутая башня, колесо фортуны -
Колода Манары только усугубляет расклад.
Твой тонкий профиль и гордый взгляд -
Мысли рушатся точно карточные руны.

Искуситель или ангел с молитвой о любви -
Что здесь от дьявола, а что от бога?
И если нас сбила намеченная кем-то дорога,-
Я так боюсь, что нам все равно суждено ее пройти.

Ты снова идешь ко мне через тысячи лет.
Ты молод, я тоже, есть только прилив и звезда.
Бумажные маски у ног - их скоро смоет вода.
И я дам тебе единственно верный ответ.

pereklichki

Откуда такая резкость?
А надо бы плавность, текучесть.
Гармония прикосновений.
С твоими ногами газели,
С твоими глазами оленя
Нет входа в вольеры
Семейства кошачих.
И даже не надо Диора.

Шагаю в бездомном Париже.
Шагаю.
Ремни Кельвин Кляйн и Прада,
Сумки Шанель, Версаче.
Шагаю в бездомном Париже.
Бездонном.
И все понимаю.